Неточные совпадения
«И куда это они ушли, эти мужики? — думал он и углубился более в художественное рассмотрение этого обстоятельства. — Поди,
чай, ночью ушли, по сырости, без хлеба. Где же они уснут? Неужели в лесу? Ведь не сидится же! В избе хоть и скверно
пахнет, да тепло, по крайней мере…»
— А чтоб
чай не
пахнул мылом, — кротко заметила она.
Несмотря на нечистоту избы, загаженной сапогами охотников и грязными, облизывавшимися собаками, на болотный и пороховой
запах, которым она наполнилась, и на отсутствие ножей и вилок, охотники напились
чаю и поужинали с таким вкусом, как едят только на охоте. Умытые и чистые, они пошли в подметенный сенной сарай, где кучера приготовили господам постели.
Она величественно отошла в угол комнаты, украшенный множеством икон и тремя лампадами, села к столу, на нем буйно кипел самовар, исходя обильным паром, блестела посуда, комнату наполнял
запах лампадного масла, сдобного теста и меда. Самгин с удовольствием присел к столу, обнял ладонями горячий стакан
чая. Со стены, сквозь запотевшее стекло, на него смотрело лицо бородатого царя Александра Третьего, а под ним картинка: овечье стадо пасет благообразный Христос, с длинной палкой в руке.
В пустоватой комнате голоса звучали неестественно громко и сердито, люди сидели вокруг стола, но разобщенно, разбитые на группки по два, по три человека. На столе в облаке пара большой самовар, слышен
запах углей,
чай порывисто, угловато разливает черноволосая женщина с большим жестким лицом, и кажется, что это от нее исходит
запах углекислого газа.
Затем явилось тянущее, как боль, отвращение к окружающему, к этим стенам в пестрых квадратах картин, к черным стеклам окон, прорубленных во тьму, к столу, от которого поднимался отравляющий
запах распаренного
чая и древесного угля.
Он вкусно пил
чай, вкусно грыз мелкими зубами пресные лепешки, замешанные на сливках, от него, как от плодового дерева, исходил приятный
запах.
Чай — микстура с сильным
запахом и вкусом — точно лекарственной травы.
После обеда подали
чай с каким-то оригинальным
запахом; гляжу: на дне гвоздичная головка — какое варварство, и еще в стране
чая!
Небо раскалилось и целым ливнем зноя обдавало все живущее; в воздухе замечалось словно дрожанье и
пахло гарью; земля трескалась и сделалась тверда, как камень, так что ни сохой, ни даже заступом взять ее было невозможно; травы и всходы огородных овощей поблекли; рожь отцвела и выколосилась необыкновенно рано, но была так редка, и зерно было такое тощее, что не
чаяли собрать и семян; яровые совсем не взошли, и засеянные ими поля стояли черные, словно смоль, удручая взоры обывателей безнадежной наготою; даже лебеды не родилось; скотина металась, мычала и ржала; не находя в поле пищи, она бежала в город и наполняла улицы.
Пили
чай с ромом, — он имел
запах жженых луковых перьев; пили бабушкины наливки, желтую, как золото, темную, как деготь, и зеленую; ели ядреный варенец [Варенец — заквашенное топленое молоко.], сдобные медовые лепешки с маком, потели, отдувались и хвалили бабушку. Наевшись, красные и вспухшие, чинно рассаживались по стульям, лениво уговаривали дядю Якова поиграть.
— Нет, Митенька, не должно плоти угождать, когда творишь дело Божие, — сказал, выходя из сада,
Пахом. — Кстати ли
чаи распивать, когда не успел еще повестить всю братию?..
Затем перешли в другую комнату, там уж давно кипел самовар.
Чаю напились, белого хлеба с медом поели, молока похлебали. Солнце стало всходить, и
Пахом пошел закладывать быстроногую рыженькую. Не уснув ни на капельку, погнал он в Княж-Хабаров монастырь, чтобы к поздней обедне поспеть туда.
Вечером, конечно, служили всенощную и наполнили дом
запахом ладана. Тетенька напоила
чаем и накормила причт и нас, но сама не пила, не ела и сидела сосредоточенная, готовясь к наступающему празднику. Даже говорить избегала, а только изредка перекидывалась коротенькими фразами. Горничные тоже вели себя степенно, ступали тихо, говорили шепотом. Тотчас после ухода причта меня уложили спать, и дом раньше обыкновенного затих.
Но проходит пять — десять минут, а Настасьи нет.
Пахом тоже задержался у ворот. Всем скучно с дедушкой, всем кажется, что он что-то старое-старое говорит. Наконец Настасья выплывает в столовую и молча заваривает
чай.
В строю решительно немыслимо заниматься чем-нибудь иным, как строем: это первейший военный завет. Маленькое письмецо жгло карман Александрова до тех пор, пока в столовой, за чашкой
чая с калачом, он его не распечатал. Оно было больше чем лаконично, и от него чуть-чуть
пахло теми прелестными прежними рождественскими духами!..
Владыко позвонил стоявшим на столе колокольчиком. Вошел служка в длиннополом сюртуке. Владыко ничего ему не проговорил, а только указал на гостя. Служка понял этот знак и вынес губернскому предводителю
чай, ароматический
запах которого распространился по всей комнате. Архиерей славился тем, что у него всегда подавался дорогой и душистый
чай, до которого он сам был большой охотник. Крапчик, однако, отказался от
чаю, будучи, видимо, чем-то озабочен.
Положить-то я ее на печку положил, а сам так и трясусь. Вот, думаю, кака над нам беда стряслась; поди,
чай, сотской давно
запах носом чует да во стан лыжи навастривает… Добро как оживет убогая, а не оживет — ну, и плачь тутотка с нею за свою за добродетель. Думаю я это, а хозяйка моя смотрит на меня, словно в мыслях моих угадывает.
Молчит Фейер, только усами, как таракан, шевелит, словно обнюхивает, чем
пахнет. Вот и приходит как-то купчик в гостиный двор в лавку, а в зубах у него цигарка. Вошел он в лавку, а городничий в другую рядом: следил уж он за ним шибко, ну, и свидетели на всякий случай тут же. Перебирает молодец товары, и всё швыряет, всё не по нем, скверно да непотребно, да и все тут; и рисунок не тот, и доброта скверная, да уж и что это за город такой, что,
чай, и ситцу порядочного найтить нельзя.
И пригласил меня к себе
чай пить. Вся квартира-мезонин состояла из двух наших комнат, выходивших окнами на улицу, и боковой комнаты возле кухни, — в этой комнате и жили хозяева. На столе кипел самовар, стояла откупоренная бутылка дешевого коньяку, кусок голландского сыра, открытая жестянка с кильками, — я тут в первый раз увидел эту склизкую, едкую рыбку. Сейчас же хозяин палил мне и себе по большой рюмке коньяку. Мы выпили. Коньяк
пахнул сургучом. И закусили килькой. Хозяин сейчас же опять налил рюмки.
С настроением сбитым и скомканным я вышел из дому. Был серенький осенний день, со всегдашнею влажностью и
запахом дыма в воздухе. Зашел за Печерниковым. Попили
чаю. Он спросил...
— Деревенская жизнь имеет свои удобства, — говорил он, бывало. — Сидишь на балконе, пьешь
чай, а на пруде твои уточки плавают,
пахнет так хорошо, и… и крыжовник растет.
Сидим, прислонясь к медному стволу мачтовой сосны; воздух насыщен смолистым
запахом, с поля веет тихий ветер, качаются хвощи; темной рукою бабушка срывает травы и рассказывает мне о целебных свойствах зверобоя, буквицы, подорожника, о таинственной силе папоротника, клейкого иван-чая, пыльной травы-плавуна.
Мужик Орловской и Курской губернии, пахарь, не гоняет свою бабу ни
пахать, ни боронить, ни косить, а исполняет эту тягчайшую работу сам; промысловый же мужик, который, конечно, хитрее хлебопашца, сам пьет
чай в городском трактире, а жену обучил править за него мужичью работу на поле.
Погода славная; сеном и сухою земляникой
пахнет так… словно грудной
чай пьешь.
Уснул на полу. Мне подостлали какое-то тряпье, под голову баба дала свернутую шубку, от которой
пахло керосином. Я долго не спал и проснулся, когда уже рассвело и на шестке кипятили чугунок для
чая.
В праздничные вечера в домах и в палисадниках шипели самовары, и, тесно окружая столы, нарядно одетые семьи солидных людей пили
чай со свежим вареньем, с молодым мёдом. Весело побрякивали оловянные ложки, пели птицы на косяках окон, шумел неторопливый говор, плавал
запах горящих углей, жирных пирогов, помады, лампадного масла и дёгтя, а в сетях бузины и акации мелькали, любопытно поглядывая на улицу, бойкие глаза девиц.
Добродушно ворчала вода в самоваре, тонко свистел пар, вырываясь из-под крышки, в саду распевала малиновка; оттуда вливались вечерние, тёплые
запахи липы, мяты и смородины, в горнице
пахло крепким
чаем, душистым, как ладан, берёзовым углём и сдобным тестом. Было мирно, и душа мальчика, заласканная песнью, красками и
запахами догоравшего дня, приветно и виновно раскрывалась встречу словам отца.
Сначала долго пили
чай, в передней комнате, с тремя окнами на улицу, пустоватой и прохладной; сидели посредине её, за большим столом, перегруженным множеством варений, печений, пряниками, конфетами и пастилами, — Кожемякину стол этот напомнил прилавки кондитерских магазинов в Воргороде. Жирно
пахло съестным, даже зеркало — казалось — смазано маслом, жёлтые потеки его стекали за раму, а в средине зеркала был отражён чёрный портрет какого-то иеромонаха, с круглым, кисло-сладким лицом.
Чай пили в садике, где цвели резеда, левкои, табак и уже распускались ранние шпажники. Ярцев и Кочевой по лицу Юлии Сергеевны видели, что она переживает счастливое время душевного спокойствия и равновесия, что ей ничего не нужно, кроме того, что уже есть, и у них самих становилось на душе покойно, славно. Кто бы что ни сказал, все выходило кстати и умно. Сосны были прекрасны,
пахло смолой чудесно, как никогда раньше, и сливки были очень вкусны, и Саша была умная, хорошая девочка…
От стакана Мурина сильно
пахло ромом, а Виткевич положил себе на стеклянное блюдечко в виде раковины много варенья. Марта с видимым удовольствием ела маленькими кусочками сладкую булку. Вершина угощала и Передонова, — он отказался от
чая.
На столике-табурете, около письменного стола, допитый стакан
чаю говорил о том, что Евлампий Григорьевич в уборной, надевает чистую рубашку после вторичного умывания.
Запах сигары ходил по кабинету, где стояла свежая температура, не больше тринадцати градусов.
Илья захохотал. Потом товарищи начали пить
чай. Обои в комнате потрескались, и сквозь щели переборки из трактира в комнату свободно текли и звуки и
запахи. Всё заглушая, в трактире раздавался чей-то звонкий, возбуждённый голос...
Илья молчал, улыбался. В комнате было тепло, чисто,
пахло вкусным
чаем и ещё чем-то, тоже вкусным. В клетках, свернувшись в пушистые комки, спали птички, на стенах висели яркие картинки. Маленькая этажерка, в простенке между окон, была уставлена красивыми коробочками из-под лекарств, курочками из фарфора, разноцветными пасхальными яйцами из сахара и стекла. Всё это нравилось Илье, навевая тихую, приятную грусть.
Чаю по месяцам не пивали! говяжьего
запаху не нюхивали!
Ждал я, что он и мне велит
чаю с булками подать, но он не велел, а только халат слегка
запахнул.
Вечером мы были на рауте у председателя общества чающих движения воды, действительного статского советника Стрекозы. Присутствовали почти все старики, и потому в комнатах господствовал какой-то особенный, старческий
запах. Подавали
чай и читали статью, в которой современная русская литература сравнивалась с вавилонскою блудницей. В промежутках, между
чаем и чтением, происходил обмен вздохов (то были именно не мысли, а вздохи).
В работе наступил перерыв. Девушки сидели кучками по четыре-пять человек и пили
чай. В раскрытые окна несло жаром июньского дня,
запахом известки и масляной краски.
— Как не видать! Хоша сам не пробовал, что за трубка за такая, а видал не однова, — возразил словоохотливо Гришка, продолжая грести. — У нас, вестимо, в диковинку: никто этим не занимается; знамо, занятно!.. У тебя и табак-то, как видно, другой: не тем дымом
пахнет; у нас коли курит кто, так все больше вот эти корешки… Я
чай, и это те же корешки, только ты чего-нибудь подмешиваешь?..
Я еще раз прочел письмо. В это время в кухню пришел солдат, приносивший нам раза два в неделю, неизвестно от кого,
чай, французские булки и рябчиков, от которых
пахло духами. Работы у меня не было, приходилось сидеть дома по целым дням, и, вероятно, тот, кто присылал нам эти булки, знал, что мы нуждаемся.
За
чаем мы проболтали часа два. Я все занималась Капитолиной Николаевной, и мне было очень весело. Какая прелестнейшая женщина и, главное, какая вкусная! От нее как-то иначе
пахнет, чем от нас всех. Вот уж баба без всякой хитрости. Стоит только посмотреть на ее большие голубые иссера глаза, и вы увидите, что она добрая-предобрая, любит своего Бориньку, а еще больше любит кутнуть; она и веселится, где только может. Я ей говорю...
…В тесной и тёмной комнате пили
чай, лысый хохотал и вскрикивал так, что на столе звенела посуда. Было душно, крепко
пахло горячим хлебом. Евсею хотелось спать, и он всё поглядывал в угол, где за грязным пологом стояла широкая кровать со множеством подушек. Летало много больших, чёрных мух, они стукались в лоб, ползали по лицу, досадно щекотали вспотевшую кожу. Евсей стеснялся отгонять их.
После такой прогулки он угощал Евсея
чаем в трактире, где играла музыкальная машина и все знали старика, относились к нему с боязливым почтением. Усталый Евсей под грохот и вой музыки, окутанный облаком тяжёлых
запахов, впадал в полусонное оцепенение.
Когда зеленый сад, еще влажный от росы, весь сияет от солнца и кажется счастливым, когда около дома
пахнет резедой и олеандром, молодежь только что вернулась из церкви и пьет
чай в саду, и когда все так мило одеты и веселы, и когда знаешь, что все эти здоровые, сытые, красивые люди весь длинный день ничего не будут делать, то хочется, чтобы вся жизнь была такою.
Мать с восторгом рассказывала, что
Паша с превосходным характером; и действительно, ребенок был необыкновенно тих, послушен и до невероятности добр: сын ключницы, ровесник Павла, приходивший в горницу играть с барчонком, обыкновенно выпивал у него
чай, обирал все игрушки и даже не считал за грех дать ему при случае туза...
Я попросил играть Бетховена. Наташа широко распахнула двери балкона. Из сада потянуло росой и
запахом душистого тополя; в акации щелкал запоздалый соловей, и его песня покрылась громкими, дико-оригинальными бетховенскими аккордами. В зале, при свете маленькой лампочки, убирали
чай. Дядя сопел на диване и слушал, выкатив глаза.
Петр. В мою комнату от стариков
запах деревянного масла проходит… Должно быть, от этого во сне я видел, будто плыву по какой-то реке, а вода в ней густая, как деготь… Плыть тяжело… и я не знаю — куда надо плыть… и не вижу берега. Попадаются мне какие-то обломки, но когда я хватаюсь за них — они рассыпаются в прах… гнилые, трухлявые. Ерунда… (Насвистывая, шагает по комнате.) Пора бы
чай пить…
Его окружает человек двадцать таких же оборванцев, от всех — как и от всего здесь —
пахнет соленой рыбой, селитрой. Четыре бабы, некрасивые и грязные, сидя на песке, пьют
чай, наливая его из большого жестяного чайника. А вот какой-то рабочий, несмотря на утро, уже пьян, возится на песке, пытаясь встать на ноги и снова падая. Где-то, взвизгивая, плачет женщина, доносятся звуки испорченной гармоники, и всюду блестит рыбья чешуя.
По субботам Пустовалов и она ходили ко всенощной, в праздники к ранней обедне и, возвращаясь из церкви, шли рядышком, с умиленными лицами, от обоих хорошо
пахло, и ее шелковое платье приятно шумело; а дома пили
чай со сдобным хлебом и с разными вареньями, потом кушали пирог.
Утро субботы началось для Ипполита Сергеевича маленькой неприятностью: одеваясь, он свалил со столика на пол лампу, она разлетелась вдребезги, и несколько капель керосина из разбитого резервуара попало ему в одну из ботинок, ещё не надетых им на ноги. Ботинки, конечно, вычистили, но Ипполиту Сергеевичу стало казаться, что от
чая, хлеба, масла и даже от красиво причёсанных волос сестры струится в воздухе противный маслянистый
запах.